Интересно Новости Просветительская деятельность

«ПОДЛИННОЕ НЕ ДОКАЗЫВАЕТСЯ, А ПОКАЗЫВАЕТСЯ»

Протоиерей Михаил Потокин, настоятель нашего бирюлевского храма в честь Входа Господня в Иерусалим, знал отца Георгия Бреева более 35 лет. Сегодня, на девятый день с его кончины, вспоминает почившего праведника.

Абсолютно счастливый человек

К отцу Георгию шли самые разные люди: и интеллигенция, и простаки. Однажды один из его весьма образованных духовных чад, также ставший протоиереем, очень хорошо его охарактеризовал, передав разговор старушек:

— У нас все батюшки хорошие, а отец Георгий нас любит.

Подслушано это было в притворе Иоанно-Предтеченского храма на Пресне, где с конца 1960-х по конец 1980-х годов служил отец Георгий.

Эти слова передал также ныне уже покойный отец Борис Ничипоров. Однажды он, будучи еще по светской работе психологом, спешил куда-то ранним утром по Пресне. И вдруг остановился! Он чуть ли не впервые в жизни увидел человека, который абсолютно счастлив. Тот просто стоял и смотрел на храм. Это был отец Георгий. И радовался он так тихо и всецело, что стало понятно: вот она, вера! Ее богатство не в подвигах телесных, а в этой радости, которую, по слову Спасителя, «никто не отнимет у вас» (Ин. 16: 22).

Как понять, что такое жизнь духовная?

Как часто человек приходит к вере в каких-то скорбных обстоятельствах, подавленный. А у отца Георгия вера — это радость. Тут не про запреты. Это полнота жизни, сама Жизнь. Я получал в свое время техническое образование и знаю: когда ты что-то понял наверняка, то и другому это ясно объяснишь. Вокруг да около ходят те, кто сути не постигли. А он доступно мог поговорить о вере с каждым.

Мы-то нечто важное воспринимаем скорее с позиций научности, нахмуренного лба и долгих пауз на размышление. А он тебе слету глубочайшую истину веры через какой-нибудь бытовой пример раскрыть мог. Легко с ним было. Порою весело, он юмор очень любил. И жил точно так же, без натяжки, и верил в простоте сердечной.

Это пожить с ним рядом надо было, и только тогда ты начинал понимать, что такое жизнь духовная. Это не речи и не гипертруды аскета, а это мера во всем — например.

Дефицит общения — это не про самоизоляцию, а про оскудение веры

Он был достойный и в то же время не гордый. Как это словами описать? Это можно было почувствовать в его отношении к людям. Сейчас само внимание к человеку стало редкостью. В наш полемический век мы стараемся бороться, доказывать, выяснять. До конца послушать человека, даже если ты с ним не согласен, уже сложно, да? А отца Георгия отличало глубокое уважение к личности каждого. Такое может открыть нам только Евангелие. Светским людям это трудно достижимо. Так, чтобы выслушать другого, не превозносясь над ним, не осуждая. Любой человек именно этого и ищет. Не внешней пустой воспитанности, дежурных улыбок, этикетных формул. А вот так, чтобы ты был важен, даже если жизнь твоя неправильна, запутанна и сложна. Христос пришел «призвать не праведников, но грешников к покаянию» (Мф. 9:13).

Никакой методики здесь нет. Это диалог. В нем человек чувствует и отношение к себе, и то, что у собеседника на сердце. Умение вести такой диалог — это дар свыше. Не монолог, а диалог, когда две личности встречаются, и каждая из них что-то дает другой, открывает, но и воспринимает тоже. Такое только по вере во Христа возможно. Сейчас именно общения и не хватает между людьми. Это не про самоизоляцию, а про оскудение веры. Мы перестаем понимать друг друга. Как вавилонское смешение: каждый на своем языке и о своем вещает и даже не вникает в речь другого.

Врач для самых немощных

А чтобы мертвую душу воскресить, ее надо выслушать сначала. Священник — он как доктор: стетоскопом послушает, хрипы определит, где что болит, расспросит. Духовника можно сравнить с опытным терапевтом, а то и с хирургом. Отец Георгий был высшей и самой широкой квалификации специалист.

Он мог утихомирить даже самых проблемных, не приспособленных к жизни в обществе людей. Как они выходили на отца Георгия, как он их мог заприметить? Как время для них находил? Живые слова! Чтобы их образумить. Хороший врач — не тот, кто лечит крепкого и здорового. А тот, кто полумертвого может к жизни вернуть.

Батюшка и совсем немощных в вере умел врачевать. Нервных, нравственно ослабленных, больных душой. Здорово, когда вокруг все понимающие, постящиеся, молящиеся. А у отца Георгия среди паствы было много и надломленных людей. Он мне как-то сказал: «Запомни. Ни один человек в храм не зашел просто так. Не ты же его позвал».

Мы должны понимать, что мы только служители. Нам иногда хочется такими эффективными руководителями вдруг стать, а это нечто обратное нашему служению.

Вот такая у митрофорных протоиереев жизнь

Каждый человек для отца Георгия — это Встреча. Несмотря на всё этого человека непонимание того, что в Церкви происходит, и ужасные взгляды на религию, и кажущуюся незначительность вопроса, — отец Георгий спокойно выслушает, объяснит, расскажет. Таких, как он, чтоб всё вынести, — единицы. Любого мог принять.

Мне самому, когда я с отцом Георгием познакомился, было лет 20. Я ничего в вопросах веры не понимал. Был из нормальной советской семьи. Учился в институте. В Церкви был захожанином. А отец Георгий еще и время изыскивал, чтобы со мной обстоятельно о жизни поговорить. Он тогда еще служил в храме Иоанна Предтечи на Пресне. Потом лет пять спустя, когда отцу Георгию в 1990 году дали восстанавливать храм иконы Божией Матери «Живоносный источник» в Царицыно, я стал там помогать.

Поначалу приехал, посмотрел, мне показалось, что из того грязного завода, в который была превращена святыня, вряд ли уже получится церковь воссоздать. Внутри было бетонное перекрытие, выкраивающее второй этаж. Всюду станки стояли. Разве что стены сохранились да купола к московской Олимпиаде 1980 года позолотили, чтобы иностранцам показать, что в нашей стране с Православием порядок. Но внутри десятилетиями скапливался производственный мусор, битые стекла, опилки. Также и вся территория вокруг была утрамбована этим толстым «культурным» слоем.

Помню, рядом с храмом располагалась черная, искрящаяся на солнце куча — огромная, метра три высотой. Тогда еще углем всё отапливали. И вот мы, добровольцы, молодежь, этот уголь на носилочках носили, а отец Георгий лопатой его нам на эти носилочки грузил. Он тогда уже был при митре. Вот такая у митрофорных протоиереев жизнь. Но батюшка во всем и всегда простоту сохранял: «Ну, что же сделаешь? Такая задача».

Служба не для кого-то, а с Богом наедине

Где-то полгода мы только разгребали эти десятилетние завалы. Потом отец Георгий начал служить. Один. А народу собирались сотни и сотни. Храмов недоставало. Только за раз по 60-40 человек крестил. А то могло быть и не одно Крещение в день. Так и на исповедях было столпотворение: батюшка и на вечерней службе, и после нее до полуночи, а то и далее исповедовал. А утром — опять шли новые исповедники. Литургия с исповедью и проповедью продолжалась три часа и более. Нагрузка непомерная для человека некрепкого здоровья.

Отец Георгий, сколько помню его, много и часто болел. Говорят, конечно, это тоже составляющая креста духовничества: и вот так немощи пасомых понести. Но жил батюшка именно Литургией. Сам говорил, что в Литургии и Причастии вся его жизнь. Благодаря этой сопричастности и все остальное получало энергию, Господь Свои дары и милость являл.

Его служение Литургии — самое сильное, что мне вообще в жизни когда-либо видеть довелось. Там не было ничего внешнего. Как сказано у апостола: «осуществление ожидаемого» (Евр. 11:1) и твоя уже «уверенность в невидимом» (там же). Чувствовалось, что за этой его литургической молитвой стоит, что за опыт, — и это ошеломляло.

Когда кто-то лишь поверхностно к службе относится, то может на себя и важный вид напустить. А когда ты живешь этим, тебе уже ничего из себя изображать не надо. Иной, может быть, и с пафосом подчеркнуто старательно служит, медленно возгласы говорит, каждое слово артикулирует громко или потише… Но любая театральность сразу эту выверенную перед «зрителями»-прихожанами, пусть даже и без умысла, но все же игру выдает. А здесь все естественно, просто. Как будто эти слова не когда-то и кем-то сложены, а от сердца отца Георгия к Господу прямо сейчас обращены: так не для кого-то, а между собою говорят. Тогда и прихожане к молитве приобщиться могут.

Круг чтения и возможность поделиться пережитым

Он всегда находил время читать, готовиться к проповеди. Усталость ничего не отменяла. Это было нужно. Для того, чтобы оживить изнутри то, что он мог потом передать другим. Каждый день старался чем-нибудь прочитанным душу свою согреть. Использовал для этого любую возможность: заминка какая возникнет, или в пути окажется. В электричке, вспоминают, авву Дорофея читал. Не что-то легкое, а постоянно погружался в серьезную святоотеческую литературу, перепахивал ее. Это был сердечный и интеллектуальный труд. Потом он пережитым делился со всеми.

В последние годы в Крылатском на встречах с духовенством да прихожанами Псалтирь толковал. В его беседах всегда чувствовалась любовь к Слову Божьему. Он и Новый, и Ветхий заветы хорошо знал, не противопоставлял их. «Господь нас обогатил Священным Писанием. Этим даром, — наставлял всех и каждого, — нельзя пренебрегать».

Он из тех, кем язык жив

Батюшка еще из того времени, когда язык очень много значил. Он не был филологом по образованию, но он из тех, кем язык жив. Слово его было благородное. Язык всегда был церковный, без новояза, без канцеляризмов. И не только во время проповеди в храме. Он вообще так говорил. Сложные слова были не нужны. Написано же Священное Писание простым слогом — но не упрощенным, оно в то же время глубоко. Так и речь отца Георгия.

Его слово неотрывно от его служения. Говорить его словами невозможно, потому что я живу по-другому. Он учил говорить нас так, как мы живем, а не копировать кого-то. У него самого слово всегда было действенно. Ты его даже запоминать не стремился — в этом не было необходимости: оно просто открывало тебе саму жизнь, в чем ее суть заключается. И никогда не лишало тебя свободы, разве что подсказывало куда двигаться. Но всё остальное зависело от тебя. Все чада у отца Георгия очень разные.

Не просто слова

Проповедь для батюшки всегда была крайне важна. Он и во время службы и после нее к собравшимся обращался, и перед исповедью, и после треб, и перед ними. И даже тогда, когда я ездил с ним на требы по домам, его общение с позвавшими и их домочадцами всегда было проповедью.

Вчера еще советские граждане после всех этих выкрутасов пропаганды просто чуяли в нем истинного духовника. Тут же воспринимали его как «пастыря доброго» (Ин. 10:11,14): «и овцы глас его слышат, и своя овцы глашает по имени, и изгонит (выводит) их» (Ин. 10:3). Что это было? Как они, некнижные, столько слышавшие наветов на Церковь, признавали в нем сразу отца? Само содержание слов-то его могло быть элементарным, но в них содержалась сила. Жизнь. Это изнутри шло. И также глубинно сокровенно воспринималось. Люди просто чувствовали, что это серьезно. Не просто слова.

Он еще в храме Иоанна Предтечи, помню, перед исповедью всегда нечто такое замечательное скажет. Тогда много желающих исповедоваться собиралось. Как ты их сотню, а то и больше за час поисповедуешь? Он и обращался с такой проникновенной речью, что люди уже, слушая, каялись. Стоят, плачут. Им достаточно было уже одно-два слова, подойдя к аналою с Евангелием и крестом, сказать — и душа тут же облегчение от недугов, от тягот своих получала, с которыми человек пришел в этот раз, а может быть, и жил годами.

Другой бы спасовал

Но в батюшке и без слов какая-то сила мира пребывала, действовала через него. Помню, как-то у нас в Царицыно были Крещенские дни. Очередь за водой в километр. Служба уже закончилась. Какой-то мужчина протиснулся. Крупный, высокий, лет 35-ти… Видно, что не в себе. Встал в сторонке и начал раздеваться… догола. Мы его одежду собираем, выпроваживаем его. Ушел. А вечером возвращается… Садится в позе лотоса — и опять за свое. Снял с себя ботинки, куртку, свитер…

Обычная реакция — прогнать со скандалом. Пошел я к отцу Георгию. Он в алтаре был, уставший. Весь день — освящение воды, огромное количество людей, давка. А до этого исповедь, служба. И это уже был третий напряженный день: собор Иоанна Предтечи — 20 января. Рассказываю батюшке, а он… Вздохнул, конечно, потому что даже вставать тяжело было, так вымотался. Но поднялся, вышел из алтаря, прошел еще сквозь теснящий, требующий благословения и каких-то ответов народ… Подошел к мужчине, взял его свитер, ботинки и спокойно так похлопал:

— Ну, пойдем на исповедь, — и отвел его к кому-то из отцов, тех, что всё еще у аналоев стояли, пристроил.

И тот тихо так, как агнец, повиновался. Подойди к нему кто-нибудь из рьяных — столько шуму бы поднялось, милицию бы позвали. Людям недуховным всё бы силовым путем решать. А в ответ — агрессия, на нее — еще больший вал злобы и т.д., и понеслось!

А в Евангелии-то по-другому написано: «Любите врагов ваших» (Мф. 5:44). Забываем? А отец Георгий вот так жил. Для него насилие над кем-то в любых его формах дико. Что бы кто из нас ни учудил. Он умел обращаться с людьми даже в самом тяжелом состоянии. «Трости надломленной не переломит и льна курящегося не угасит» (Ис. 42:3; Мф. 12:20). А ведь тут явно был человек в психическом расстройстве. Но это же — человек.

Смирение как мировоззрение и пример кронштадтского пастыря

Батюшка очень любил отца Иоанна Кронштадтского. В чем-то в этом внимании даже к самым обреченным был близок ему. (Хотя сам себя, конечно, никогда ни с кем из святых не сравнивал). Читал его много. Если ехал куда-то, то всегда брал с собою его дневники. Емкое слово из той же книги «Моя жизнь во Христе» вдохновляло отца Георгия. Он и сам так старался жить. В сокрушении. Без гордости. Ничего о себе особенного не помышляя: мол, что-то я уже понял, чего-то достиг, — нет, этого в нем не было, никакого он себе значения в духовном плане не придавал.

У отца Георгия и у самого книги прекрасные: там его проповеди, наставления. Он говорил так, как жил. Его слово было ценно именно этим и потому могло быть услышано. Он не просто что-то заучивал, он сам этим жил, так духовный мир ему открывался.

Бывает смирение внешнее, когда человек говорит: я никто и ничто. Даже вести себя как-то соответственно пытается. А есть смирение как мировоззрение: это то, как человек на себя и на мир нелестно смотрит. Вот это видение было у отца Георгия. Природа наша немощная, мы слабые, изнемогаем, мы можем ошибаться: так из такого понимания жизни ты и к себе, и к другим без ложных притязаний начнешь относиться. Это нечто совершенно противоположное тому, как если бы мы искусственно стали сами себя принижать.

Подлинное не доказывается, а показывается

Мы часто ждем от жизни чего-то героического, каких-то ярких событий. Даже посмиряться как-то экстраординарно хотим — с особым напором, усиленно. Что нам надо: фанфар и побед? Бывает, конечно, случается что-то из ряда вон выходящее. Но жизнь — она не от события к событию, не от свершения к преодолению, она — изо дня в день! Ты только научись радоваться ей, несмотря ни на какие скорби, болезни, тяготы, — и ты увидишь в ней и свет, и красоту. Любовь Божию. Это то, что так умел отец Георгий.

Ежедневно полноценно жить — это самое удивительное. И мне не надо уже тогда ничего и никому доказывать. Подлинное не доказывается, а показывается. Вот в чем миссия отца Георгия заключалась. Люди просто изумлялись, видя, как он прекрасно живет: радуется всему, что с ним происходит каждый день, каждый час его жизни, в мельчайшую секунду. Самый главный апологетический аргумент — сам отец Георгий.

У людей же есть чувство настоящего. Слушаешь музыку — и то чувствуешь: настоящая она или нет. Или книгу читаешь: захватывает она тебя, пробирает до глубины души? Точно так же и с человеком: встретил ты его, и это уже навсегда, потому что встреча ваша произошла на такой глубине, когда уже не надо ничего про веру, про вечность объяснять, — вы уже в Боге. Это не было для отца Георгия чем-то формальным, семинарским знанием. Нет, это именно была его жизнь во Христе.

Дар духовника

Отец Георгий мог провести службу, и когда 500 человек собралось, и когда всего пятеро в храме; и когда воцерковленные люди пришли, и когда те, кто волей случая впервые церковный порог переступил, — и сам себе удивлялся. Он умел и повенчать, и покрестить, и сказать живое слово этим людям, может быть, лишь за компанию оказавшимся здесь, так к ним обратиться, чтобы тронуло. Это Богом данный ему талант.

Батюшка всегда признавал, что Господь дает ему милость, и он служит и приобщает и к службе, и к Богу других. Это дар духовника: привести не к себе и не своему авторитету подчинить. Хотя авторитет у него был огромный не только среди паствы, но и у клира.

Были годы, когда отец Георгий чуть ли не один исповедовал все столичное священство. Весь Великий пост к нему ездили отцы с утра до ночи, и он исповедовал священнослужителей всей Москвы. Это колоссальный труд, но это и признание авторитета, не внешнего, а внутреннего — ему доверяли. Духовника тогда выбирали, это было выборное послушание. Его все московское духовенство любит.

Все стремятся к радости

Нам всё кажется, что духовная жизнь должна быть во всем святой. Если уж духовник — то над ним разве что нимба не хватает. А так он все время находится в духовном делании, и отвлекать его нельзя и т.п. А отец Георгий всегда был со всеми: и с Богом общался, и нас не забывал. Умел неотмирное сочетать просто с жизнью, с ее повседневностью. И за трапезой любил посидеть, и с людьми пообщаться, и песни послушать, — и всё это было живо.

Черпалась жизнь в Евхаристии. А тут уже расцветала столь бурно, что чего у нас только там, в царицынском храме, не было: и воскресные школы, и издательства, и храм мы всем миром строили на Котляковском кладбище. Много всяких дел было, но не потому что они предписаны, полагались или даже просто для нас стали целью. Отец Георгий всей этой деятельностью вообще не занимался, ему некогда было. Он все свои силы и время службе отдавал, окормлению людей. А те уже вокруг него собирались, и что-то каждый из них предпринимал. Потому что для них это служение становилось радостью.

Человек любит быть там, где радостно. А радость там, где Бог.

Протоиерей Михаил Потокин
 
Подготовила Ольга Орлова

7 мая 2020 г.

Материал c сайта pravoslavie.ru